Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

спб

Верхний пост -- гибрид огородного пугала и таблички "Добро пожаловать"

Этот журнал ведётся почти весь в режиме "friends only" -- во-первых, потому, что он очень личный, во-вторых, чтобы не приходили боты.
Наружу выкладываются только стихи и объявления.

Под замком я пишу заметки о радостях и не очень, о моём семействе, путешествиях, снах, музыке, людях, языках, картинках, переводе, сексе, книжках, фильмах, лгбт, рукоделии, хлебопечении, стихах, глупствах.

Collapse )
автопортрет

:

И маленькая, но гордая новость: в новом номере литературного журнала "Двоеточие", на этот раз посвящённом многоязычным авторам, напечатали и мои стишки. Ура!

Вот моя подборка https://dvoetochie.org/2021/06/05/asia-fruman/

А вот весь номер целиком: https://dvoetochie.org/dvoetochie-36/
phyllohoppla bambola

The Zohar Studios. Predicting the Past

А вот выдумка из тех, что люблю больше всего на свете: лукавая ироничная (а местами прямо-таки издевательская) абсурдистская мистификация с симулякром в главной роли. Вроде ринограденций или Козьмы Пруткова, или экскурсий Макса Розенфельда по Харькову, в которых совершенно невозможно было отличить правдивых историй от выдуманных им баек; в этом заключалась часть максовой концепции -- творить городские мифы.

Одним словом, трикстерство!

Несколько назад в США вышла книга фотографий под названием "Predicting the Past" (уже хорошо), в которой представлен еврейский фотограф середины XIX века по имени Шиммель Зохар (уже хорошо). Он родился в Литве, уехал в Америку и там создал свое ателье, Zohar Studios, в Lower East Side -- квартале еврейских эмигрантов.
Это амбротипы -- снимки, напечатанные со стеклянных негативов посредством коллодионного процесса .
О Шиммеле Зохаре миру рассказал человек, издавший книгу, американский фотограф Стивен Беркман.

Но штука в том, что эти снимки -- представления самого Беркмана о том, какими бы могли быть снимки Zohar Studios (отсюда и заголовок). Эта деталь как бы не выпячивается и она как бы неважна. Беркман нашёл дневник Зохара в нью-йоркской лавке древностей (не знаю, выдумка это или как раз правда -- но это тоже неважно), и поскольку все записи были на идише, он попросил своего друга, знавшего идиш, перевести ему текст дневника. Друг подробно пересказал ему текст по телефону -- наговорил на автоответчик! -- это оказались детальные и безумные описания работ Зохара (впрочем, Беркман поясняет, что друг был скорее сказочник, чем переводчик), но сам дневник так и не вернул, а потом вовсе умер, и дневник был безвозвратно потерян.

Как объяснил Беркман, "I don’t want to get in the way of Zohar’s achievement, the studio’s story. I merely think of my role as being a kind of facilitator in bringing that story to the world’s attention. <...> This book is my tribute to the work of the Zohar studio and the historical imagination".

Вот захватывающая статья писателя Лоренса Векслера о Беркмане и Zohar Studios (там есть и амбротипные изображения самого Векслера)

А вот несколько фотографий из этой книги.
Самый цимес -- это их заголовки.

Collapse )
bubamara

Х. Лейвик -- Зайт гезунт

Хочу тут написать про одно стихотворение / песню.

А именно — "Зайт гезунт" на стихи Х. Лейвика, песня с легендарного альбома Клезматикс и Хавы Альберштейн "The Well / Di Krenitse" 1997 года.




Альбом -- действительно культовый, для меня это одна из вершин творчества The Klezmatics, при том, что я у них люблю вообще всё (один знакомый говорил "БГ можно всё", так вот для меня — Klezmatics "можно всё", настолько велика их чуткость, музыкальная и поэтическая и человеческая, настолько они владеют матчастью, что знаешь: какими бы экспериментальными или, наоборот, традиционными ни были их новые проекты, вот эти ребята — точно не слажают). Я "The Well" услышала в 2009 году, когда только-только начинала заниматься идишем, идишской песней и вообще ашкеназской музыкой, и этот альбом, конечно, оставил неизгладимое впечатление. Одна "Голдене паве" чего стоит, попавшая мне прямо в сердце (из-за неё я начала переводить стихи с идиша). Дивные мелодии Альберштейн, их великолепные дуэты со Скламбергом, тогда ещё полногласная труба Лондона, и тогда ещё у них на скрипке была виртуозная Алисия Свигалс... И это был важный этап возрождения песенной традиции (впоследствии ещё сильнее расцветшей) : помимо исполнения народных или старых петых-перепетых авторских песен на идише, люди начали создавать новые песни на незнакомые широкой аудитории идишские стихи. Там и Лейвик, и Зише Ландау, и Анна Марголин, и Фефер, и Бинем Геллер...
Как ни странно, некоторые мои львовские студенты тоже знали этот альбом, причём не от меня. Например, когда я решила им дать текст, собственно, "Ди кренице" (совершенно сюрное стихотворение Ицика Фефера, где "под солнцем, словно белые медведи, дни растут в большом саду" (ааа!!)) — и сказала, что вот есть такой альбом, "Ди кренице" — Леся аж взлетела: "Ой! Там є одна пісня... вона така... така..." и от восторга даже слов не нашла, и я поняла, что она имеет в виду, конечно, "Голдене паве". И потом, через пару лет, я обнаружила, что другая моя студентка, Роксоляна, слушает и постит в сетях эту самую "Зайт гезунт". В общем, it lives on! Что замечательно.

Но, возвращаясь к песне. Я всегда раньше слышала её как такую песню bittersweet прощания, спокойной решимости и в то же время "и сердце моё наполнилось великим предчувствием приключения". Мелодия Хавы Альберштейн — лирическая, нежная, простая и в то же время очень наполненная. Мечтательная. И этот момент, когда все вместе поют — очень трогательный, торжественный.


И только на днях я поняла, что все эти годы не вслушивалась в текст. (Вот что Брент животворящий делает: его relentless, зоркий литературный анализ учит обращать внимание на каждое, каждое слово).

Например, меня никогда раньше не смущало то, что рассказчик остриг волосы — я это воспринимала просто как символический жест, который человек проделывает, когда заканчивается одна глава жизни и начинается новая.
И строку про "цепь" я как-то пропускала мимо ушей, вместо "гартл" почему-то раньше слышала "байтл", думала, что он к кошельку цепочку пристегнул, чтобы покрепче держался, или что-то в этом роде -- в общем, основательно в путь-дорогу снарядился.

Но несколько дней назад, в очередной переслушивая песню, наконец обратила внимание:
"גאַרטל צוגענייט צום קייט" — не цепочку к кошельку пристегнул, а пояс пришил к цепи. Точнее, ему пришили. Зачем? И к какой цепи?
и особенно вот это, что я вообще раньше не замечала: "...מיט אַלע שכנים / דורך דער װאַנט צעשיידט" -- со всеми соседями распрощался через стенку. Почему через стенку?!

И тогда я -- наконец! -- почитала биографию Лейвика. Он был бундистом, и в 1906 году его арестовали за хранение нелегальной литературы. Посадили в тюрьму в Минске, где он просидел два года. На суде Лейвик отказался от защиты, объявил себя убежденным борцом с самодержавием и был приговорен к четырем годам каторжной тюрьмы и пожизненной ссылке в Сибирь. В 1910 его перевели в Бутырскую тюрьму, а в 1912 доставили этапом в поселок Витим на Лене, откуда весной 1913 он бежал в США. То есть к двадцати пяти годам у него уже за плечами была целая история, и за океаном предстояла ему совсем новая, пятидесятилетняя история творчества и славы в Америке. Причём после переезда он ещё двадцать лет — уже будучи признанным поэтом, редактором, драматургом — проработал маляром-обойщиком! ("In New York, Leivick became the central figure in Yiddish poetry, all while working as a wallpaper hanger").
(Кстати, внук Лейвика -- фотограф, астроном, садовник, многолетний преподаватель фотографии в Стэнфорде и джазовый музыкант Джоэл Лейвик -- это близкий друг, учитель и ментор J. Сначала J у него учился в Стэнфорде, потом они вдвоём там преподавали, а потом Джоэл вышел на пенсию и они теперь просто дружат и иногда вместе играют блюз).

Я не поленилась и полезла искать это стихотворение в собраниях сочинений Лейвика. Оказалось, что оно действительно из его первого сборника 1918 года "הינטערן שלאָס" — "Под замком", "Взаперти" — где собраны его стихи о тюрьме, ссылке и побеге.

Вот что это за "цепь". И вот почему с соседями он прощается через стенку.
Но я не до конца поняла, что происходит в песне. По логике, раз в тексте сказано "завтра я буду далеко-далеко, где-то на корабле", значит, речь не о грядущей ссылке, а уже о грядущем побеге в Америку — не в Сибирь же ему плыть из Москвы на корабле. Но зачем он пояс пришил к цепи? И если он собирается бежать, почему тогда он остриг волосы — ему же, наоборот, нельзя выглядеть как каторжник, чтобы ничего не заподозрили.

Но в песне, с её лиричностью и мечтательностью, этот background совершенно не считывается. Вообще исчезает контекст! Странно получается. Песня прекрасная, аранжировали и исполнили её прекрасно, но по дороге потеряли то, о чём, собственно, в тексте идёт речь.
И в liner notes альбома я не вижу информации об этом. Вообще не нашла никаких заметок на эту тему -- то есть о жизни Лейвика, в том числе его тюремном заключении, информации предостаточно, я имею в виду, что не нашла никаких статей, в которых обсуждается именно сама песня в контексте, песня с учётом породившей её истории, -- кроме одного комментария на старом форуме сайта Klezmershack (там всегда отличные музыкальные обозрения клезмерских и прочих еврейских альбомов), где слушатель написал "m'zol visn az leivick hot es geshribn vegn a tsarishn tfise in sibir."
мнишки предвечерние

(no subject)

Стишок для Лары

Дачные скрипы: сверчок и чердак,
ложки о чашку стук.
Разве бывает слаще, чем так,
бережнее, чем тут?

Вьётся над крышей облачный рой,
тесто теплеет от рук,
и чебурек человеку — рай,
солнечный полукруг.
bubamara

пошёл нашёл

Занятно: в двух песнях русской ромы встретила ситуацию, когда в тексте на рроманес неточная рифма, но на русском эти слова бы рифмовались. То есть как будто это было написано на русском и потом не очень удачно переведено (хотя на самом деле это не так, написано было на рроманес):

в песне про красное яблочко одна из вариаций:

"Андо вэш мэ сыр заджява,
Чяворэс одой лытхава"

Дословно: "Как в лес я зашла -- паренька там нашла".
Заджява-лытхава -- не очень-то рифма. А на русском они рифмуются точно, хоть и простенько: "зашла-нашла"


В песне про сон ("Дыкхава дро сунэ") то же самое:

"Дро фэлда мэ гиём
ромэн одой латхьём",

Дословно: "по полю я пошёл, цыган я там нашёл".
мнишки предвечерние

стихи Ольги Аникиной

Ольга Аникина


***
Горячим мёдом, медленно и томно,
лучи стекают с краешка стола,
гудят, звенят предметов камертоны,
и жмурятся от солнца зеркала...

...не просыпаться, нет, не просыпаться,
чтоб не рассыпать
и не расплескать,
и паутину лунную на пяльцах,
очнувшись,
наскоро не распускать,
и сон катить прозрачным нектарином
с оконного стекла по потолку...

А счастье утром так неоспоримо,
и, как зародыш с мордочкой звериной,
ты спишь, сопишь, свернувшись, на боку.



***
туда-сюда вдоль берега бродить
и головы не поднимать всё лето,
как будто дали мне переводить
какого-то китайского поэта.

внизу песок да редкая трава,
и у воды, такой же иллюзорной,
я шёлковые вижу рукава,
которые касаются едва
зеленоватой радужки озёрной.

и нет на свете ни людей, ни книг.
весь день хожу, обняв себя за плечи,
где медленно качается тростник
и сосны говорят на медленном наречьи.



***
силициум – песок, силентиум – молчанье,
стеклянный муравей, ползущий на закат
вдоль зыбких галерей
и травяных аркад,
что над сухой землей расходятся лучами,
и розовый вдали горит чертополох.
сползает медленно кипучий медный мох
на камни рыхлые с покатыми плечами.

как муравьиный страж, я замедляю шаг,
мне чудятся слова и проплывают мимо.
так угловата речь, и неуклюжа так,
что истинность её с рожденья оспорима,
и медленный глагол, прозрачный и слепой,
как муравей, ползёт под неусыпным взором.
так пилигрим бредёт священною тропой,
так римлянин спешит, пересекая форум.
Užupis

Олег Вулф -- стихи

Олег Вулф (1954 - 2011)


Этап

Один из местных, я его не знал,
мне показал назад,
где проседало зарево. Вокзал
перегорал в закат.

Впотьмах образовали крестный ход
толпа, конвой.
Кишел фонарным светом поворот
булыжной мостовой.

Топтались то по снегу, то по льду
на выходе туда,
где в рукавицу, растолкав толпу,
дышали поезда.

Небытия распахнутый очаг
предместьями небес
был разворочен. И закатный чад
свисал не здесь,

но в самом пекле адова котла,
таких полен,
что беглый взгляд мой выгорел дотла,
до дна спалён.


Сулико

На глазок, это небо слишком для Сулико велико.
Сходящее в местное, в молоко
подойника, в сад за сараями, всю, всего
забирающее её, его.

Эта неба грузинского подтекающая звёздами клеть.
Зола, жаровня, ссыпанная на голову всему,
чьё устроено зренье зреть
день и ночь впредь.
И стадо проходит, хрустя и стреляя звёздами по селу.

И Сулико говорит тому,
что в целом известно Господу одному,
ей же — своею частью, так говорит она:
о, какое же это одиночество, без отдыха и без сна

добывать на небесной пашне пригоршню звёзд
в поте лица, этот небес овёс,
о небесные мать, семья!
О, какое же это одиночество — понимать себя!

И Сулико засыпает, и снятся ей
дом без окон, стен и дверей
и сад без растений и без зверей.
И небо, разинув рот, засыпает с ней.