Tags: стихоперевод

Sephardi me

Ожинення

Я зарекалась переводить стихи, но вот эта вещь — исключение. Она больше года стучала у меня в ушах, дурманила и звала, как приворот, пока вчера я не села и не перевела её.


Сильвія Плат

Ожинення

На доріжці нікого й нічого, нічого, окрім ожин,
Ожини з обох боків, хоча більше праворуч,
Ожинна алея, що звивами сходить униз, і море
Десь у її кінці — здимається. Ожини,
Великі, наче горбок на моїй долоні під пальцем, німі, наче очі
Смоляні в живоплоті, набряклі
Синьо-червоними соками. Вони їх розтринькують мені на пальці.
Я не просила такого посестрення кров'ю; мабуть, вони люблять мене.
Умощуються до моєї молочної пляшки, сплющуючи боки.

Угорі в'ються галки чорними, какофонічними зграями —
Обгорілі шматки паперу, що кружляють розвіяним небом.
Їхній голос — єдиний голос, що чути, він перечить, перечить.
Не думаю, що море з'явиться взагалі.
Високі зелені луки сяють, мов зсередини їх підсвітили.
Я підхожу до куща ягід, таких стиглих, що це вже кущ мух,
Вони звісили синьо-зелені черевця, шибки крил — стулки китайської ширми.
Медовий бенкет ожин приголомшив їх; вони вірять у рай.
Ще один звив — і нема вже кущів і ягід.

Тепер єдине, що буде далі — це море.
З-поміж двох пагорбів рине на мене раптовий вітер,
Ляскає по обличчі своєю фантомною білизною.
Ці пагорби надто зелені й солодкі, невже вони дихали сіллю.
Йду між ними овечою стежкою. Останній звив приводить
До північного схилу пагорбів, і цей схил — помаранчовий камінь,
Звернений до нічого, нічого, крім величезного простору
Білих та олов'яних вогнів, і бриніння — мов сріблярі
Крешуть і крешуть по непокірнім металі.


_________________________

Sylvia Plath

Blackberrying

Nobody in the lane, and nothing, nothing but blackberries,
Blackberries on either side, though on the right mainly,
A blackberry alley, going down in hooks, and a sea
Somewhere at the end of it, heaving. Blackberries
Big as the ball of my thumb, and dumb as eyes
Ebon in the hedges, fat
With blue-red juices. These they squander on my fingers.
I had not asked for such a blood sisterhood; they must love me.
They accommodate themselves to my milkbottle, flattening their sides.

Overhead go the choughs in black, cacophonous flocks—
Bits of burnt paper wheeling in a blown sky.
Theirs is the only voice, protesting, protesting.
I do not think the sea will appear at all.
The high, green meadows are glowing, as if lit from within.
I come to one bush of berries so ripe it is a bush of flies,
Hanging their bluegreen bellies and their wing panes in a Chinese screen.
The honey-feast of the berries has stunned them; they believe in heaven.
One more hook, and the berries and bushes end.

The only thing to come now is the sea.
From between two hills a sudden wind funnels at me,
Slapping its phantom laundry in my face.
These hills are too green and sweet to have tasted salt.
I follow the sheep path between them. A last hook brings me
To the hills’ northern face, and the face is orange rock
That looks out on nothing, nothing but a great space
Of white and pewter lights, and a din like silversmiths
Beating and beating at an intractable metal.
bubamara

поэзия

Дарья Серенко вчера процитировала фразу из какой-то статьи Айзенберга: "Поэзия — это то, что меняет представление о поэзии".

Записать иглами в уголках глаз.

Я три дня бурно ссорилась с J из-за анализа поэзии — из-за того, что его представление было шире моего, и меняло моё, и я это воспринимала как посягательство и угрозу. Точно так же мы уже несколько лет ссоримся из-за contemporary art, точно так же я воспринимаю непонятное как угрозу. Как всё-таки каноны являются "зонами комфорта", как хочется объявить вот это, и вон то "вообще никаким не искусством", "не поэзией", как будто от этого мир сразу устаканится. Нелегко мне далась эта "смена представления о поэзии", а насчёт contemporary art мы даже во время каникул так ругались — то есть ругалась в основном я — что в итоге я не выдержала и в хельсинкском музее современного искусства (в который я гордо и тупо НЕ пошла, только в книжный магазинчик в холле!) купила себе книгу, чтобы узнать об этом искусстве побольше, вместо того чтобы прятаться от него под стол.

Но с поэзией ещё труднее. Мне даже с белыми стихами трудно, хотя традиция куда как стара. А мои уши заточены исключительно под силлаботонику. И потому я так срусь с J, который воспитан природой суровой современной ему американской традицией свободного стиха и потому слышит и переиначивает мои стихи в другом режиме, в другом ритме, "слышит другой барабан", и читает английские переводы Мандельштама, в которых утерян и ритм, и рифма, и лёгкость, и потому переводы эти меня возмущают, и я бушую: "это вообще нифига не Мандельштам, а хер знает что, оторвать и выкинуть".
А потом думаю: ну а как его переводить на другие языки, в частности на английский? Он же не дастся просто. И переводчики это понимают. Поэтому пытаются пойти вообще другим путём, чем создавать уродливый рифмованный недоперевод.

А уж спор о вольности перевода, о дозволенности, о границах — это вообще одна из наших повторяющихся крупнейших ссор с J. Я негибкая, а он открыт всем ветрам и сам, будучи свободным художником, переиначивает — художественные тексты, изображения, всяческие art pieces — экспериментирует, играет, выворачивает наизнанку. А я, узколобый любитель канонов, от этого бешусь. Есть found poetry, есть визуальная поэзия, есть перевод, который не параллелен оригиналу, а альтернативен ему, есть перепев как способ чтения, есть карточки Рубинштейна, да столько всего есть. Стихи можно писать миллионом разных способов. Как когда-то написал мне J, "it is possible to make love by eating an apple, by drawing shapes in the sand with your toe, by sitting still with your face turned toward the wind. And if these things, then certainly by writing". А у меня срабатывает условный рефлекс: нет-нет, это всё не поэзия, мы-то знаем, что такое поэзия, и не дадим её в обиду. Поэтому ничего я не слышу, зажимаю уши и скандалю.

Но есть рычаги, которые многое способны поменять. И главный рычаг — меткая, ясная, бьющая в яблочко формулировка. От которой всё вдруг становится на свои места.

И вот она мне сегодня по счастливой (не) случайности попалась, такая формулировка.

Поэзия — это то, что меняет представление о поэзии.
bubamara

А идише уёбище в хорошем качестве наконец.

О. А теперь благодаря Мише Юцису yms появилась нормальная запись идишского "Уёбища".

Предыдущие видео были и размытые, и слышны не дюже, а тут видно и слышно (и вдобавок Псой про нас с квечом рассказывает).

Псой, Наталья Беленькая, Oy Division -- Иерусалим, 30.10.2012



Если что, текст есть отут.
Sephardi me

а идише уёбище соф'кл'соф!

Наконец-то дождалась видео, на котором звучит мой идишский перевод Уёбища. Ураа! Спасибо Мише Юцису за ссылку.

(мне особенно нравится, как чувак из Oy Division потом переводит на иврит "ебись ты конём")



если кому надо, вот текст, обращаю ваше внимание на то, что поётся она на пойлише, с "ди бист", "пист" итд, а записала я клал-шпрахом, чтобы избежать путаниц с "он/ун" и "ун/ин" итд.

,אַ פּאָץ וואָס איך בין, אַ שאַץ וואָס דו ביסט —
.אָן דיר וואלט מיין לעבן געוואָרן אזוי פּוסט
,א שאַץ וואָס איך בין, א פּאָץ וואָס דו ביסט —
.מיט דיר וואלט מיין לעבן געוואָרן אזוי פּוסט

,איך לעב ווי א שמאָק, און לעב איך ווי דרעק —
!דו וויינסט און סטראדאיעסט, איך בין שוין אוועק
,דו לעב ווי אַ שמאָק, דו ביסט טאַקע דרעק —
!איך וויינ און סטראדאיע, דו ביסט שוין אוועק

,אַ שייגעץ איך בין, אַ חז
יר איך בין —
!און ווידער איך פיר זיך ווי אַ סוקינ-סין
,אַ שייגעץ דו ביסט, אַ חזר דו ביסט —
!(און ווידער דו פירסט זיך ווי אַן עגאָיסט (אגוי-יסט

,כאָטש ברען מיך און בראָט, כאָטש ס'טרענט מיך א פערד —
!איך ווייס אַלעמעל אַז דו ביסט מיר באַשערט
,כאָטש ברען דיך און בראָט, כאָטש נעם דיך און טרען —
!מיר וועלן פאַרשטיין זיך נאָך אַלעמען
автопортрет

дождичек

Это называется, зареклась переводить стихи. А уж тем более — не на русский, а с русского.

Дело даже не в том, что вот зареклась, а просто смысла в этом больше не вижу. Песни, в общем-то, тоже не перевожу (зачастую даже так: а песни тем более), но есть несколько исключений, например, игровые макаронические штуки, часто идишские, вот то что мы с Псоем делали.

Но сейчас другое. Видимо, Млынарский вдохновил. Я действительно специально не собиралась ничего подобного делать, оно само начало складываться в голове таким образом — а когда оно само, я ему верю. Тем более, что после того, как я перевела первый куплет, среди ясного неба хлынул дождь, наконец-то, впервые за много дней. А значит, таки всё правильно. Пока шла по ливню от дома к почте, почти все остальные строчки слетелись.

Слов, к сожалению, сильно больше, чем в оригинале, периодически такое ощущение, что они здесь (у меня) толпятся. Что могла — убрала, но буду дальше думать. Хотя когда пою, вроде и не так много кажется.

UPD: Вот вариант, улучшенный-и-исправленный.

***
Po deszczyku dziś
luźniej jest przestworzom,
głębsza woda jest i zieleńsza miedź.
W miejskim parku znów flety cudy tworzą,
pan kapelmistrz chciałby skrzydła mieć.

Wciąż orkiestry mi brzmią o tej godzinie,
przedwojenne te, niby dawny sen.
rozprysnęła się, po ulicach płynie,
trwa melodia, a muzycy — hen...

Kwitną wokół nas najpiękniejsze panie,
kwitną wokół nas całe morza bzów.
Może, kiedyś nam dobry los wypadnie,
to spotkamy się w miejskim parku znów.

Ale ciągle brzmi smutne me wspomnienie,
choćbym błagał go, nie odchodzi śpiew —
czar muzyki tej, czarne jej strumienie
przelewają się prosto w moją krew.
mazlfucker

(no subject)

запостила те два перевода Мейнке на форум Века перевода. Впервые вообще выложила свои переводы туда, где этим занимаются профессионально. Прямо на растерзание [разъярённым и взмыленным] экспертам.

Сразу предположила, что бить меня будут за вылезающий "затакт": всегда читала эти стихи как пятиударный дольник (хотя, конечно,зачастую там ударения могут варьироваться в зависимости от читающего или даже от его настроения и ощущения слоговых музык), местами - четырёх- или шестиударный.
Например:

 Winds like harps play under the same old fig-tree        (или fig-tree)
– Come, Adam, drive awhile the seraphs away.        (хотя, если честно, мне и Adam иногда хочется акцентировать тоже)

но в оригинале при этом ещё и первый слог ударный, а у меня в переводе вылезает всё-таки иногда то два безударных в начале, то один - в общем, ожидала люлей.

Но обсуждение оказалось ещё более странным.
Там на форуме их почему-то один чувак, то есть не просто захожий чувак, а один из коллектива переводчиков, читает с явно дикими для смысла (местами - и для орфоэпии) ударениями, в связи с чем утверждает, что "Смоковница" - вовсе даже отличный себе четырёхстопный амфибрахий:

Winds like harps play under the same old fig-tree
Come, Adam, drive awhile the seraphs away.


И яблочко-песню держали в зубах, мля.

Вместо стихотворения получается какой-то бред, упрощённо-куплетный, и хочется сказать сразу "Вы что, обалдели?", но нельзя, они там маститые дяди, а я ни фига не знаю и перевожу по слуху, расстроилась.
Тем более, что этот чувак сам опубликован на Веке Перевода, и там у него есть вполне хорошие, звучащие переводы с французского.

А теперь перечитала свой перевод - а я-то тоже хороша, ту самую строчку о ветрах и арфах сама сгладила в амфибрахий: "Под старой смоковницей ветры, что арфы, поют". 
Над кем смеётесь?

В общем, расстроилась.
____________________

UPD: Потом гораздо более грамотный и слышащий переводчик пришёл и, слава богу, сказал, что никакого силлаботонического там нету, но он считает, что дольник четырёхиктный, а не пяти-.
В поисках доказательств своей построенной-на-чуйствах-теории, что у него дольник таки пятиударный, я раскопала видео - никогда раньше не смотрела! - где Мейнке читает свои стихи на английском. С yinglishским картавым r. Какой же он ЖИВОЙ! 
И таки ближе всего к пятииктному, да. То есть именно тех стихотворений он там не читает, но просто вот этот размер вообще у него преобладает везде.

Нет худа без добра, ага.

А ещё: вот перевод Голдене Паве, который два года назад (господи, уже два года? куда же они подевались-то) - я его никуда не выкладывала, вот только в ЖЖ и к стишкам, даже на ru_yiddish не постила - ну не знаю, просто перевела по любви и всё, необходимость такая была. И оно там в давней записи лежало и больше не всплывало. А тут вдруг - вот именно сейчас, спустя два года - начали его находить совсем неожиданные люди и приходить в гости :) надо же, никогда не думала об ещё-и-таких возможных последствиях перевода стихов. Ну всё-таки КААК интересно всё творится.
bubamara

(no subject)

Продолжаю переводить Мейнке Каца
возможно, у меня ритм иногда сложно поймать, но он есть. Просто у Мейнке дольник такой, и там многое зависит от того, как проговорить. И тоже то пять, то шесть стоп в строке, то вообще не понять, сколько. Но у него оно не сбивает, а завораживает, просто заклинание какое-то, я не знаю, просто голова от них кружится, вот балдею в самом высоком смысле слова. Не стихи, а fleet-footed vines. По-моему, стихи Мейнке с их неровным-но-строгим ритмом тяготеют к прочтению вслух. Или это просто мне хочется.



Старая смоковница

Ева из листьев платье плетёт сотни лет,
Устав от добра и зла, от райских сует.
Доныне стада овец
                          в облаках ищут Авеля след.
Под старой смоковницей ветры, что арфы, поют:
– Приди, Адам! Отгони серафимов прочь.
Утони! Ева – море без дна, долгожданный приют.
Здесь времени нет: истекли жизнь и смерть, день и ночь,
Здесь лишь духи и я – первый твой поцелуй, Адам,
Кость от кости твоей, лоно всей жизни земной.
Безмятежного неба скука – другим. А нам –
Ликованье грозы, великий дождь проливной.


Olg Fig Tree

Eve, shamesick, still weaves of leaves her gown,
weary of good and evil, of heaven-crowds.
Stray flocks of sheep still seek Abel in the clouds.
Winds like harps play under the same old fig-tree:
– Come, Adam, drive awhile the seraphs away.
Drown! Nude Eve in a dream is a deepest sea.
There is no life or death here, no night or day.
Only seraphim and I – Adam's first kiss,
bone of your bones, mother of all life again.
The spotless sky is a blue humdrum. Ours is
the stream of the cloudland, the splendorous rain.
bubamara

(no subject)

села переводить удивительного Мейнке Каца

пока что закончила только одно - On Tools. Далi буде.


Инструменты

О, вечный восторг
инструментов!.. Плуг рассекает
созревшую почву, стелет
семенам брачные ложа,
пролагает дорогу весне.

Серп – молодой месяц,
бесшабашный любовник
в объятиях ветреной ржи.
Лопата – Божья ладонь,
В ней – свежего дёрна ломоть.

Прожектор во тьме ночной –
это мираж посреди
древней, полной чудес
израильской пустыни.
Солнце само – колесо.

Пальцы, проворные гномы,
застывший двигатель тронув,
тоскуют по каждому поршню.
Напильник – быстрый взгляд
премудрого Соломона.

Топор, старик-инквизитор,
дожил до нынешних тёмных
времён. Молотки – громилы
с головами чудовищ.
Пила – сталезубый зверь.

Резец – созидающий клык
грозного великана –
кару свою вершит:
призракам головы рубит,
высекает из камня молчанье.

Коса, верная бритва
лихого цирюльника, бреет
заросшие щёки лугов.
Кирка – рука Самсона,
дробящая скальную твердь.


Collapse )